В продолжение к предыдущей истории напишу только один случай из практики моей бабушки. Моя младшая родная сестра не говорила. Ей было года 3-3,5. Посадят её на горшок, она и сидит молча час-два, пока кто-нибудь, проходя мимо, не снимет. Бабушка часто ругала мою мать за это. Ну, если ребенок молчит 2 часа на горшке, разве это плохо?

Бабушка долго наблюдала за этим и сделала следующее. Выбрала из своей отары барана, прочитала над ним молитву, зарезали животное, бабушка вынула его кишки, шептала что-то над ними, помыла тщательно кишки. Изначально баран выбирался для нижеуказанных целей.

Моя сестра сидела на горшке как всегда молча. Бабушка взяла сырые чистые кишки, шептала что-то над ними и тихо подошла к сестре. Сзади тихонько накинула кишки на шею, что-то шепча. Сестрёнка закричала «Мама!». И все. С тех пор стала сразу говорить и говорить всё и чисто. Сколько в детстве ругались с ней, рот ей не закроешь. Ей слово, а она 20 в ответ. Не язык, а жало. Кто знает её, следят за своим языком при ней. Всегда-всегда последнее слово за ней.

Последние время сны стали являться, как символы, напишу 2 последних.

Сон первый. Стою в каменном помещении, как будто в скале, посреди комнаты вокруг только стены голые. Вдруг понимаю, что у меня было 3 кошелька с деньгами и начинаю их проверять. В первом было 7 рублей, во втором на улице, который тоже они были пустые, третий намного больше сумма, но он был в укромном месте, во втором и в третьем сумма была маленькая, я чувствовала потерю, но не такую, как в третьем, если бы он был бы пустой.

Потом я хочу выйти из этого помещения, подхожу к проходу, а там отверстие маленькое такое, я встаю на четвереньки и пролезаю, чувствуя, как бока еле проходят, но выхожу наружу при этом в мыслях: как я же раньше так хорошо проходила туда-сюда через эти узкие двери. Стою на рынке, а у женщины в руках миска, а в ней чернослив: в мыслях понимаю, что для некоторых он дороже золота на этом рынке, а для меня он мало чего значит.

Это в своё время мне рассказывала моя мать. Небольшое вступление. Бабушка в 40 лет осталась вдовой с 8 детьми на руках. Поднимала всех сама одна. Может, по этой причине её уважали в селе.

Моей матери было лет 17-18. У неё стала опухать левая рука. Сначала мизинец, потом присоединился соседний палец, затем половина кисти, вся кисть. Обращались к врачам, врачи лечили как могли, но опухоль росла. Опухоль перешла на предплечье, была сильная боль. Кто-то из соседей, жителей села посоветовали моей бабушке обратиться к местной старой знахарке (славянке). Моя бабушка была ярой мусульманкой, и она никак не могла обратиться за помощью к знахарю, да ещё и к не мусульманину (хотя моя мать при жизни говорила, что её дед, т. е. отец моей бабушки, был знахарем, да и бабушка сама, читая как положено намаз, иногда малость шаманила или делала что-то похожее).

Помню один жуткий случай из своего детства. Дело было поздней осенью. Отец собирался забрать меня из школы на выходные. Уроки кончились на третьем часу дня, и я с друзьями гуляла по саду возле интерната, ожидая увидеть старый папин “УАЗик“. Моя семья жила в глухой деревне, поэтому я училась в соседнем селе. От деревни до села около двадцати километров по лесной дороге. В наших северных краях темнеет рано, и холодная ночь скоро поглотила пространство.
Друзья разбежались по домам, а я стояла у дороги, глядя на звёзды.

Папа подъехал примерно к четырём. Он посадил меня в кресло, рядом с собой, и не успел завести мотор, как раздался стук в боковое стекло с его стороны. К нашей машине подошла незнакомая женщина. Её голова была глухо завёрнута шерстяным платком так, что лица не разобрать, а сама одета в долгополое пальто. Ну, обычная сельская баба. Отец поинтересовался, что ей нужно. Женщина вежливо попросила подвести её чуть дальше лесной заимки, мол, она там живёт. Отец не знал о наличии заимок вблизи того маршрута, по которому мы должны были ехать, но женщина сказала, что покажет место. Затем, она как-то загадочно добавила «главное, возле заимки не останавливаться».

Я иногда читаю написанные здесь истории и поэтому захотелось рассказать свою странную историю. Да-да, именно странную. В девяностых годах я работала на предприятии, и в мои обязанности входило закупка различных материалов. Вот однажды после очередной закупки и принесла документы в бухгалтерию. Бухгалтер Елена посмотрела на товарный чек и сказала, что сумма в нём не соответствует сумме закупленных товаров. Сказала его исправить. Я тут же села, подтёрла цифры и написала те, что она мне сказала.

Она отвлеклась потом от свой работы, пересчитала и сказала, что было просчитано верно, чтобы я назад шла в магазин и принесла её другой товарный чек, неисправленный. Я отказалась. Сказала, что я исправляла по её указанию и поэтому пусть сама идёт и приносит, и вышла из кабинета. Вечером, уложив дочь спать, я почувствовала себя плохо. Мне казалось, что из моей спины торчит огромная рукоятка деревянного некрашеного ножа. Я в зеркало даже смотрела. Естественно, там ничего не было, но я же её чувствовала. Бред. Но мне становилось всё хуже и страшнее. Я боялась, что умру.

Шло несчетное время ночи. Пробираясь сквозь ветхие туннели, с каждым шагом я был всё ближе и ближе к тому, что заставило меня сюда прийти – желание раз и навсегда удостовериться в существовании необъяснимых аномалий на одной из заброшенных станций московского метрополитена. Место было незнакомым, но, благополучно преодолев первое испытание вроде вентиляционной шахты и туннелей, меня встретила развилка, ведущая в два других. Почему-то показавшись более перспективным, я решил следовать по пути левого.

Моего небольшого фонаря, закрепленного на голове, вполне хватало для освещения бетонного пола, покрытого слоем пыли и песка, по которому мне предстояло идти. Но боясь истратить драгоценный заряд впустую, я соорудил факел из деревянной палки и нескольких кусков березовой коры, обмотанных вокруг него, как внезапно тоннель наполнился теплым светом огня. Видимость едва превышала несколько метров, но этого было достаточно.

Одиноко, я брела по не освещенной улице, укутавшись в пуховик, гонимая отчаянием и преследуемая сомнениями. Яркий луч фонарика мобильного телефона выхватывал из темноты искрящиеся, покрытые игольчатым инеем, сетчатые заборы, замерзшие в спячке, сказочные кружевные деревья и кустарники, поскрипывающий под ногами в тишине сельской улицы, переливающийся алмазным блеском, пушистый снег. Рядом, за сверкающим от инея ограждением садоводческого поселка, сказочной стеной замер зимний таинственный лес. Прошло уже полчаса, но никто меня не стал разыскивать.

Кажется, ему наплевать, где я! Уйди я в темноту лесной чащи и замерзни до прихода весны, никто и не вспомнит! Почему я всегда виновата? Почему всегда должна оправдываться? Живу в вечных спорах за место под солнцем! Разве о таком я мечтала? Хоть бы один раз меня кто-нибудь выслушал и понял! За то вечные жалобы на жизнь со всех сторон стекаются звенящим потоком! Все готовы слить свои обиды и разочарования, ни капельки, не жалея моих нервов, которые у меня не из стали!

Хочу поведать вам несколько семейных историй, большая их часть рассказана моей бабушкой, жизнь у которой была долгой и трудной. Когда ей было 5 лет, случилась революция, имение было отобрано, всё семейство переселили в конюшни, состав семьи 8 детей и их мать, отца арестовали за то, что добровольно не хотел покидать дом. И вот, со слов бабушки, живут они в конюшне уже около 3 месяцев, холодно, одеваются в лохмотья, детей кормить фактически нечем, работала прабабушка, но денег в то время не платили, иногда коммунары могли дать очистки или немного хлеба, тем и питались.

В один из голодных и холодных вечеров, в окно конюшни кто-то постучал, а окна были высоко, бабушкин брат (приемный, у прадеда рождались только девочки, и он усыновил мальчика, чтобы стал продолжателем древнего рода) залез на балку и поглядел в окошко, но никого не увидел. Весь день валил снег, и свежих следов, ведущих к строению, не было, не успел он спуститься, как снова раздался стук, тогда прабабушка со старшей дочерью и моей бабулей (у них была самая теплая одежда) вышли во двор.